Так странно наблюдать, как внутри моей памяти умирала, и в то же время не умирала родная женщина.

     Воспоминания о ней стираются. Даже во время редактуры этого текста. С каждым разом я сближаюсь с ней, и понимаю все больше. И в то же время отдаляюсь, переписывая все, что знаю. Я чувствую, как будто калечу ее внутри головы, делаю другого человека. Теперь я не помню её лица. Не могу вспомнить без фотографии, которую видела в последний раз после похорон.

     Мне было пять. Я стояла в светлой, почти белой, как во сне, комнате. Справа у входа рос сервант специфического советского цвета засохшей крови, с хрусталлической посудой внутри. За стеклом фотография родной женщины с букетом желтых цветов. То, что стояло у стены напротив — стерто в памяти. Возможно, там был стол того же цвета, что и сервант.

     Вторая половина комнаты была значительно шире. В углублении за сервантом стояла самодельная двухместная кровать. Вся — для родной женщины. Кипельно-кружевная простынь и пододеяльник. Солнце. Очень много света в комнате из-за трёх окон. Тяжелый шкаф напротив кровати. У той же стены, что и стол. Может, шкафа и не было вовсе. Все что я помню — это темное пятно на месте, где должен быть шкаф.

     Отец и мать. Высокий и худой дядя. Низкий и не худой дядя. Высокий доставал металлический советский фонарик откуда-то изнутри серванта. Меня выгоняли играть с ним в комнату-склад, куда надолго хоронили «нужные» вещи.

     Когда я возвращалась, мне велели не мешать «взрослым», не слушать «взрослых» разговоров. Так делали каждый раз. Я знала, что они говорили о родной женщине. При ней, пока она, полусидя, читала на кровати в кипельно-кружевной сорочке. Из-за этого родная женщина в моей голове все время подвисает, подлагивает. Я не помню, как она говорила. Потому что говорили с ней только «взрослые». Запомнила только то, как она на меня смотрела. Мне кажется, это был тот самый взгляд «безусловной любви». Я часто копировала этот взгляд, и вместе с ней смотрела им на наших родных.

     Я не знаю, почему я выбрала называть ее «родная женщина». С детства я чувствовала с ней какую-то особую связь, которая сохранялась во мне, и которую невозможно описать, потому что она невесомая. Я объясняю себе это тем, что ни я, ни она тогда, не понимали, что такое — смерть.

     Я помню её фотографию на серванте. Помню у нее в руках желтые цветы. Школьный коридор. Она стоит у ядовито-зеленой или синей стены, с черными волосами. В темной юбке, голубой рубашке и черно-белой кофте или жилете.

     Кажется, родная женщина, была верующей. Однажды она принесла мне просвирки в зеленом целлофановом пакете. Они были коричневатые и пресные. Были для меня тогда ни на что не похожи. Я пробовала их в первый раз. Я была в церкви только в младенчестве, на крещении. Мама все еще хранит как святыню, полотенце, в которое меня заворачивали. На нем нарисованы персонажи Диснея на фоне известного замка.

     В детстве я любила пресное дрожжевое тесто, быть может, после этих просвирок. Когда я развернула целлофановый пакет, в нем лежало штук двадцать сухих просвир. «Столько просвир за раз есть нельзя. И брать тоже», говорила моя невоцерковленная мать. Скорее всего родная женщина помогала в церкви, и забирала то, что оставалось.
     В день просвир было много солнца на крыльце. Оно нагрелось, поэтому я бегала по нему вверх и вниз и грызла просвиры как сухари. Родная женщина, исчезавшая из поля зрения, все же осталась в памяти. Она не ругала меня, как моя мать, разрешала есть столько просвир за раз, сколько захочется. Я сгрызла тогда штуки три и отдала пакет матери. Та спрятала их где-то, и «забыла». Когда я нашла их после смерти родной женщины на шкафу, они были старые и серые. Мать колебалась, но все же выкинула их, «ну не будешь же ты их есть, они столько тут лежали».

     У меня есть фотографии, где родная женщина стрижёт меня налысо. На первом фото я плачу. Очень-очень изюмлю лицо. Рука родной женщины с машинкой водит у моего уха — самого триггерного места для стрижки у любого психически здорового ребенка. На следующем фото я уже смеюсь, сидя в левом чулке колгот матери по шею, опираясь на ее ярко-желтый свитер.

     Родная женщина была сестрой моего отца. Он почти не вспоминает о ней.

     Она была учительницей французского и английского, в городе на пятнадцать тысяч человек. Кажется, ее любили в школе. Кажется, она рассказывала мне об этом лично, еще до больницы, и до белой комнаты. Видимо, у нас все же было минут десять личного общения, о которых я вспомнила сейчас, спустя несколько редактур этого текста. Или это уже другая родная женщина, выдуманная, фикциональная.

     Тогда ее комната была ещё голубой, но родная женщина уже начинала раздавать родителям какие-то вещи. Я помню, она учила меня в тот день каким-то двум или трем фразам на английском. У меня получалась белиберда. Брала с меня обещание, что раз я говорю, что хочу выучить английский и говорить с ней на другом языке, значит я это сделаю, что бы не случилось, ведь знание языков у нас в крови. И папа у тебя тоже хорошо знает английский. Я правда выучила английский на В2, хотя случилось очень много чего.

     Когда она умерла от рака, меня не взяли на похороны.

     И я не поняла, что она умерла.

     Я была на её могиле и на могиле её матери.

     И я все ещё не понимаю, что она умерла.

     Это длилось год. Я не жила с родной женщиной, не виделась с ней часто, знала её как будто не год, а неделю. Каждый день этой недели я видела все меньше улыбки.

     Я помню, когда мы пришли к ней в больницу. Почему-то родная женщина опять отсутствовала в собственной койке и собственной палате. Я сидела напротив пустой койки. Пустая койка, полусидя, совсем без сил, вспомнила, что у нее в холодильнике, который стоял у входа, были бананы, и «какой-то йогурт». Их принес мой дядя. Я помню, что моя мама возникла
тогда в воздухе и открыла холодильник. Там лежали два йогурта и один черный гнилой банан.

     Мама ругалась, хотя не была родной для родной женщины. Ругалась что так нельзя, почему родные мужчины не купили что-нибудь в холодильник, почему они оставили ее «вот так умирать, даже не подумав о том, что ей нечего есть».

     Пустая койка, кажется, была непробиваемо спокойной, смотрела на всех взглядом родной женщины и сказала, что ей в больнице дают макароны с докторской колбасой и любимые больничные каши.

     Кажется, это был последний раз, когда я видела или не видела родную женщину.
Я помню ещё куски больницы, врачей, но они смешались, как будто совсем из других воспоминаний.

     В одном из них, уже далеко после смерти родной женщины я пробила ногу об острый край ржавого железного ведра, в которое сливали грязную воду из-под раковины, а ночью писали, чтобы не ходить по темноте в туалет. Я споткнулась тогда о шланг. Со мной был брат.

     Он быстро замотал мне ногу в бинт и зелёнку, а я в истерике звонила маме и плакала. А потом смеялась, когда моя нога тряслась от спазма, а мой брат говорил, что та пытается убежать. Это был один из тех случаев, когда я увидела в брате родную женщину.

     Я все детство слышала, о том, что мой брат был любимый её племянник. И что они похожи, правда, очень похожи. И пыталась в детстве разглядеть в его глазах ее взгляд, но получалось увидеть только что-то отдаленное.

     Я до сих пор не думала, как ее смерть могла повлиять на моего брата. Было ли это тяжело, была ли она его близкой родной женщиной.

     Виновата ли ее смерть в том, что он стал потом таким, каким стал? Начал прогуливать школу, закрылся в себе. Связался с сомнительной компанией, проваливал везде учебу до ВУЗа, а потом ушел служить, после четырнадцатого года. Начал зарабатывать службой по контакту.

     Я не знаю.

     Когда меня перебинтовал брат, мы поехали в больницу на папе. Меня зашивали под анестезией. Я лежала на столе и чувствовала, как игла путешествует в жире под кожей и стягивает треугольник мяса, как будто я не у хирурга, а у швеи. Мясо чудом не заветрилось, и срослось.

     Был ещё какой-то кусок не мяса, но воспоминаний с бело-бирюзовым коридором и врачами. И был ещё сон.

     До смерти родной женщины мне снился сон.

     Я была в степи, окруженная подсолнухами. Глубоким вечером. Это был пасмурный и холодный вечер. Подсолнухи отсвечивали довольно яркой зелено-желтой стеной. Как знаки на трассе, когда по ним ходит свет. Я шла у этой стены вдоль дороги. За поворотом ходила женщина. Я запомнила ее худое, чуть широкое кверху лицо, ее глаза, ее выражение лица, ее щеки и нос. Она злилась и собирала подсолнухи. Не сама. Подсолнухи кто-то ломал, все время пропадая из поля зрения. Мы уже были не у дороги, а где-то внутри поля, и вокруг нас были кучи криво сломанных подсолнухов. Женщина брала их в руки и кидала в яму, между нами. Она не обращала на меня никакого внимания, но знала, что я здесь, что я с ней в этом поле и в этом сне. На ней был красивый сарафан в мелкий желтый цветочек. Темный и пестрый. Она кидала в яму подсолнухи и яма наполнялась. Я знала, что она хотела их сжечь. Она кидала подсолнухи, но их не становилось меньше, как будто кто-то продолжал ломать их, пока мы поворачивались вокруг ямы. Я помогала собирать и бросать в яму подсолнухи. А потом проснулась. Хотела вернуться в этот сон. Я чувствовала что-то близкое в этой женщине. Будто она это я, или она часть меня, или я часть ее.

     После смерти родной женщины, и ещё дольше после того сна, в тумбе в старом кошельке я нашла чью-то фотографию. Там стояла женщина в красивом сарафане в мелкий желтый цветочек. Темный и пестрый.

     Я спросила у мамы, чье это фото. Мама сказала, что это моя бабушка по папиной линии. Мама родной женщины.

     Когда я рассказала маме про тот странный сон, она сказала, что сны бывают вещими, и значит бабушка пришла ко мне тогда в сон, чтобы предупредить о смерти родной женщины.

     Я не верю в вещие сны, но я рада, что в каком-то смысле увидела бабушку.

     Она тоже умерла от рака, но еще совсем молодой. Моему папе было семь, а родной женщине, сестре моего отца, было тринадцать. Ей пришлось пережить смерть единственной родительницы (её отец пропал на войне) и воспитать всю семью вместо матери.

     Бабушка умерла от «женского рака». Родная женщина тоже. Они умирали одинаково тяжело. Мать и дочь.

     Когда мы приходили к родной женщине в первом моем воспоминании в ее светлую, почти белую комнату, кажется мать ставила в вазу на столе подсолнухи. Для текста я уточняла у нее, помнит ли она, какие цветы тогда принесла. Мать пожала плечами, сказав, что перед болезнью родная женщина стала равнодушно смотреть на красные розы, полюбила подсолнухи.