Папа не хотел бить по ногам. Это я виновата, он так и сказал – «нечего дергаться было»‎. Он ведь метил по попе, а я заюлила по полу, вот и ударил куда пришлось – а пришлось по голени. Как раз там, где застегивается молния сапожка. А сапожки малы, но мама сказала, что надо эту зиму так доходить.
     На остановку иду мелкими-мелкими шажками. Шаг – надавит, шаг – надавит. Давит еще почему-то на грудь, когда думаю о том, что надо ехать самой в город. Мне стыдно, что в восемь лет я такая трусиха, что всю дорогу еложу на краешке сиденья и репетирую как скажу «на остановке»‎, когда надо будет выходить.
     Зато я не плакса, и вообще синяков у меня много, ноги пятнистые, ну почти как корова из рекламы Милки – интересно, положат ли в подарки шоколад? – но этот синяк совсем другой, с переходом от желтого к синему и даже почти к черному, такой же необычный переход, как в моем стеклянном шарике с акварельными разводами.
     На потолке в фойе театра тоже блестящие шарики, но эти совсем не похожи на мои синяки. Тут все гладенькое и блестящее.
     – Чего такая кислая? – спрашивает чья-то мама, когда встречает меня у елки – так они договорились с моей мамой. – Улыбнись. Или ты подарок не хочешь?
     Конечно, я хотела, поэтому улыбнулась. И на всякий случай всегда поднимала уголки губ, когда тетя на меня посматривала. Весь спектакль была начеку – вдруг увидит, что я не радуюсь?
     На сцене все яркое и громкое, в зале – темное и шепчущее. Я не хочу быть среди темного – я тоже хочу танцевать в снежном платье, как девочка-балерина, я же тоже умею садиться на шпагат и делать пируэты. Почему же я в зале, а девочка – там, на сцене? Я что-то опять пропустила и не поняла, к чему эти люди в масках животных и зачем взрослые кривляются, как будто пытаются говорить как дети. Но главное же подарки, ради них надо вытерпеть хвастовство девочки-балерины, разряженных взрослых и тетеньку-надзирательницу. К финальному занавесу у меня уже челюсть сводит – оказывается, улыбаться бывает больно.
     – Малоимущим сюда, – говорит полная женщина на выходе и выхватывает льготников. Льготников я легко отличаю от нормальных семей, хоть и сама не понимаю почему. Как-то двигаются они иначе, смотрят иначе. Как будто вот-вот собираются извиниться за что-то. Но бывают и другие – как та мамочка пятерых, которая расталкивает всех и ломится без очереди.
     Тут-то я и начинаю бояться – говорят, подарки дают только хорошим детям. А какой я хороший ребенок, если у меня столько синяков? Свеженькая гематома особенно большая и болючая – папа попал самым краем палки – значит, я что-то особо плохое сделала. Папа не сказал, что именно. А сама я не поняла. Вроде бы дверями не хлопала, брата не обзывала, ноги не мочила, как в прошлые разы. Я спросила за что – точнее, закричала, когда дергалась и закрывалась руками. Папа ответил «сама знаешь, за что»‎. Я больше не спрашивала – не хотелось признавать, что я не просто плохой ребенок, так еще и дура.
     Всех проверяют по спискам, детей запускают в отдельную комнату, а на мне остановились – ищут и ищут фамилию. Узнали, что я плохая. Нет, просто перепутали – говори внятно, что ты слова зажевываешь, мама всегда мне так говорит.
     – Не толпитесь, проходите вперед.
     Впереди – комната с еще одной елкой и Дедом Морозом с бородой на резинке. Нас заставляют водить хоровод и петь, чтобы заслужить подарок – ну вот, наконец-то! Выносят целую кучу, в блестящих цветных коробочках, ни одной одинаковой упаковки. Их выдают вразнобой, очередь ломается, все тянутся к подаркам. Тетенька задевает мой и рвет упаковку сбоку, но мне все равно.
     – Это из Америки, – повторяет кто-то. Волшебное и далекое слово, от него мурашки по рукам идут.
     В коробке много шелестящих ярких пакетиков – с леденцами, кислинками, жвачками, батончиками. Надписи на английском, все равно что древние иероглифы. Так же таинственно написано и письмо на открытке – пару дней спустя к нам домой пригласят двоюродную сестру, все торжественно соберутся вокруг нее, пока она будет спутанно переводить:
     – Мой любимый субъект это музыка… а, нет, это любимый предмет.
     И что-то еще лежит в коробке, но это уже не интересно, потому что на самом дне – он. Пятнистый, как мои ноги, с черными бусинками глазок – они переливаются от света и кажутся очень грустными. Он помещается на ладони, его ручки и ножки болтаются, пальцами ощущаю шарики-наполнители в его животе. Если он леопард, значит, его зовут Лео.
     Какая-то семья с непонятным языком положила Лео в коробку, чтобы он достался именно мне. Ни у кого больше нет таких игрушек – только скучные зайцы и медведи. Даже дочка тетеньки-надзирательницы хотела обменяться, а я не стала. Я решаю, что Лео будет моим талисманом, и я обязательно поеду туда, где говорят на этом непонятном языке.
     Это будет когда-то далеко, как далеко и Америка, а пока я сижу на холодных ступеньках в театре, сапожки давят, на коленках держу блестящую коробку, а в руках – Лео.
     Чья-то мама меня находит и говорит:
     – Что, не понравился? А чего тогда не улыбаешься?
     И я улыбаюсь, смотрю на Лео и улыбаюсь до боли в челюсти.
     Лео смотрит в ответ очень грустно, и я его качаю в ладошках.